Константин Сонин
Евгения Альбац*: Украинские дроны продолжают бить по складам Wildberries (WB), этих ударов уже под два десятка, многие склады практически уничтожены. Существует две точки зрения. Первая — что компания Wildberries чуть ли не основа российской экономики, поэтому ее атакует Украина. Другая точка зрения — что это неприятно, это сильный удар по малому бизнесу, но экономика России от этого сильно не пострадает. Что вы скажете?
Константин Сонин: Мне кажется, что верно второе: это сильный удар, это потери, от каждого такого удара Россия теряет сотни миллионов долларов. Теряют и мелкие бизнесмены, теряют акционеры, теряет российская экономика. Но каждый отдельный удар не смертелен. И даже если Wildberries исчезнет с лица земли, то есть украинцы ее добьют, то это само по себе не приведет к окончанию войны, не обрушит российскую экономику.
Евгения Альбац: То есть вы поддерживаете точку зрения <бизнесмена> Евгения Чичваркина*, который говорит, что ВСУ совершает ошибку, ударяя по складам Wildberries, или, как об этом говорит известный блогер Руслан Левиев*, что это нарушение законов войны, удар по мирным целям, и так далее.
Константин Сонин: Я думаю, Левиева можно не комментировать, и я не военный эксперт, чтобы разбираться в тактике ВСУ. Мне кажется, что они, в частности, вынуждают Россию перемещать ПВО из дефицитных мест на защиту складов Wildberries, это тоже приносит какую‑то военную пользу. Но мне кажется, что ключевая вещь в том, что ВСУ наносит ущерб экономике России, и заявленная задача — нанести такой ущерб, чтобы в какой‑то момент россияне задумались и прекратили войну. Каким образом создать такое давление на Путина, чтобы он наконец прекратил войну? Удары по Wildberries, каждый отдельный удар не заставит его прекратить войну. Но постепенно, возможно, и заставит.
На что ставит Зеленский?
Евгения Альбац: Владимир Зеленский, президент Украины, сказал, что скорее всего война остановится в ноябре 2026 года. И говорят о том, что уже в августе опять начнутся переговоры между Россией и Украиной при посредничестве то ли Евросоюза, то ли Соединенных Штатов, то ли тех и других вместе. Вы думаете, что эти оптимистические прогнозы Владимира Зеленского связаны именно с ударами по Wildberries?
Константин Сонин: Мне кажется, они связаны с двумя вещами. Пока что на протяжении лета ВСУ удается каждый день, каждую ночь, каждую неделю наносить большой ущерб российской экономике. Потеря 200 млн долларов в день не убивает российскую экономику. Но если это происходит на протяжении месяцев, это уже очень большой ущерб. И второе — весной и летом 2026 года практически прекратилось продвижение российских войск в восточной Украине. Комбинация этих двух вещей, плюс ежедневный ущерб, плюс тяжелые условия, в которых живут российские регионы, в которых большие проблемы со светом, с водой, где высокие цены на бензин — это факторы, на которые рассчитывает президент Зеленский.
Евгения Альбац: ВСУ опять ударили дронами по башкирским НПЗ. При этом, как говорят мои собеседники, в Москве и в Санкт-Петербурге дефицита бензина практически нет.
Константин Сонин: Основное, что ликвидирует дефицит бензина, это не наличие бензина, а то, что по-прежнему цена на бензин определяется свободным рынком. Цены на бензин выросли после этих ударов, соответственно, сократилось потребление, люди меньше ездят на машинах. В этом новом равновесии дефицита нет.
Евгения Альбац: Но, насколько я понимаю, в Москве цены если и выросли, то совсем не сильно.
Константин Сонин: Если они выросли на 10%, это уже рост. Это значит, что люди пересели на общественный транспорт, стали меньше выезжать, и за счет этого исчез дефицит. Дефицит исчезает за счет роста цены.
Экономика, государственный бюджет, бюджет каждого человека и его поведение подстраиваются. Без логистики Wildberries россияне будут жить хуже. Но если у вас в квартире разгромить кухню, это не значит, что вы перестанете есть
Евгения Альбац: Компания Wildberries была одна из самых успешных частных компаний России. Мы наблюдали драки за нее между людьми Кадырова и людьми Сулеймана Керимова, который, как говорят, связан непосредственно с главой администрации президента господином Вайно. Насколько, с вашей точки зрения, важна компания Wildberries для экономики России, какая у нее роль?
Константин Сонин: Через нее поступает продукция практически в любую российскую семью. Практически любой малый бизнесмен пользуется WB или «Озоном». Но также надо понимать, что без WB российская экономика не перестанет производить, и потребление тоже не прекратится. Все равно товары от производителей будут доставляться покупателям. Просто это будет дороже, чуть-чуть сложнее, предприниматели будут получать меньше денег, покупатели будут потреблять меньше товара и переплачивать за него.
Но товары не исчезнут. Исчезновение Wildberries — это не то же самое, что физическое исчезновение всего бизнеса, который на него завязан. Значит, будет другая логистика, более сложная, более дорогая доставка.
Евгения Альбац: А можно ли говорить, что уничтожение компании WB — это потеря каких‑то процентов ВВП?
Константин Сонин: Это оценить сложно. Легко посчитать, скажем, стоимость товара, погибшего в огне, исчезнувшего на складе, это оценивается в несколько сот миллионов долларов каждый раз, когда наносится ущерб складу. Можно посмотреть, сколько было потрачено банками, которые финансировали расширение компании, на строительство какого‑то терминала. Это изменит ВВП, но точную цифру дать очень сложно. Я думаю, что суммарно полное уничтожение — это десятые доли процента. Может быть, 0,3% ВВП таким образом исчезнет.
Евгения Альбац: Что страшнее для российской экономики — удары по нефтеперерабатывающим заводам и по танкерам или удары по WB?
Константин Сонин: И то и другое — это издержки, это проблема. Но также надо понимать, что экономика, государственный бюджет, бюджет каждого человека и его поведение подстраиваются. Если у вас в квартире разгромить кухню, это не значит, что вы перестанете есть. Без логистики Wildberries россияне будут жить хуже. Но что конкретно сократится, сказать не так‑то просто.
Евгения Альбац: А может ли это повлечь за собой дефицит товаров?
Константин Сонин: Дефицит может возникнуть только в ситуации, если есть государственное регулирование цен. Если цена определяется рынком, дефицита быть не может. Соответственно, если правительству хватит хладнокровия, как пока хватает с бензином, с одной стороны, давить на то, чтобы цены не сильно повышались, но при этом не назначать цены, то дефицита не будет.
Война уже в России
Евгения Альбац: Что станет показателем резкого ухудшения ситуации в российской экономике? Какие будут показатели?
Константин Сонин: Эти показатели уже есть. Россияне живут хуже по всем показателям: они не могут делать то, что они делали раньше, у них уходит больше времени и больше денег на то же самое, на те же самые товары и продукты. Они меньше ездят, меньше отдыхают. Физические перевозки тоже упали. Я не знаю, какой показатель еще нужен, чтобы он в реальном времени показал, что ситуация ухудшилась.
Евгения Альбац: Один очень известный экономист пишет: «Вопрос в падении производства в таких условиях. Почему мы не видим более значительного реального кризиса? Какая еще экономика могла бы существовать в таких условиях? Для меня абсолютная загадка».
Константин Сонин: Смотрите, одна из вещей, которая сопровождает нас в двадцать шестом году, это высокие цены на нефть. Если бы президент Трамп не начал войну с Ираном, то есть цены на нефть были бы низкими и ВСУ с такой же интенсивностью били бы по нефтеперерабатывающим заводам, то в России были бы еще большие проблемы с бюджетом. Что такое проблема с бюджетом? Как было в последние годы Советского Союза, можно радикально сократить инвестиции в инфраструктуру. Сейчас же не строится никаких ни больниц, ни поликлиник, ничего из социального, потому что все деньги отправляются на войну. Непостроенные больницы, непостроенные дороги, неувеличенные зарплаты учителям, может быть, не видны, но они же есть.
Евгения Альбац: Удары по Wildberries и по НПЗ — это, по сути, перенос войны на территорию России. Для многих людей это совершеннейшая неожиданность. Может ли это повлиять на поведение россиян и их отношение к войне?
Константин Сонин: Во-первых, когда мы говорим про перенос войны на территорию России, надо же понимать, что когда Путин напал на Украину, в двадцать втором году у Украины не было ракет, не было дронов, не было информационной инфраструктуры, чтобы наносить ответные удары по России. То есть можно сказать, что украинцы перенесли войну в Россию в тот момент, когда у них появилась эта возможность. Второе: я думаю, что нет особенных шансов на какую‑то мобилизацию по типу революций, про которые мы читаем в книжках. И я думаю, что у украинского руководства сегодня нет иллюзий на этот счет. Мысль теперь другая: нужно наносить ущерб до такой степени, чтобы россиянам стало жить настолько трудно, чтобы они просто перестали слушаться власть. Если вы вспомните восемьдесят девятый — девяностый год, то мобилизация наступила уже на очень поздней стадии распада Советского Союза. А до этого нарастающие экономические трудности привели к тому, что люди на всех уровнях просто перестали слушаться власть. Советский Союз распался, потому что люди перестали слушаться. А КГБ и милиция перестали следить за тем, чтобы люди слушались. Партийные чиновники тоже были заняты своими делами, а не надзирали за КГБ. Мне кажется, что сценарий окончания нынешней войны — это сценарий 1916 года или 1990‑го, когда из-за нарастающих экономических трудностей, из-за того, что хорошо видно, что путинский режим, Путин лично абсолютно не интересуются тем, чем живут россияне, приведет к тому, что россияне возмутятся и перестанут обращать внимание на власть. И вот этот всеобщий саботаж, распад власти приведет к окончанию войны.
Евгения Альбац: Егор Гайдар в книге «Гибель империи» писал о том, что в восемьдесят третьем — восемьдесят четвертом годах, когда в мире упала цена на нефть и у советской власти не стало денег, она не могла больше платить тем, кто защищает режим, то есть КГБ, милиции и так далее. Вы предполагаете, что сейчас может случиться нечто подобное?
Нам как будто показывают фильм, как это происходило в Советском Союзе, что были решения, которые могли бы остановить скатывание государства к катастрофе. Но они не были приняты
Константин Сонин: Это все правда, но точно так же правда, что до последних дней девяносто первого года Советский Союз продолжал производить танки, продолжал производить ракеты. Казалось бы, нужно принять решение остановить это производство, закрыть эти заводы, перевести всех на социальные пособия, потому что срочно нужно закупать продовольствие. Но нет, до последнего момента это не было сделано. Военный бюджет сократился, только когда развалилось государство. Это же мы наблюдаем и сейчас. Потом будут говорить, что можно было в любой момент согласиться на перемирие, остановить войну, сократить военное производство, срочно увеличить социальные пособия, расходы на инфраструктуру. Можно было срочно провести переговоры, которые бы привели к ослаблению санкций. Но мы сейчас видим в прямом эфире, что это совершенно не делается. Мне кажется, что многие люди в правительстве прекрасно понимают, что это безумие нужно прекратить, но потом окажется, что безумие не прекратилось.
Евгения Альбац: Да, Дмитрий Язов, тогда министр обороны и маршал Советского Союза, писал в докладной записке в политбюро, что в Советском Союзе уже произведено в три раза больше танков, чем нужно. Но их продолжали производить.
Константин Сонин: Продолжали производить, продолжали закупать поточные линии, и это невозможно было остановить. Нам сейчас как будто показывают фильм, как это происходило в Советском Союзе, что были решения, которые могли бы остановить скатывание государства к катастрофе. Тем не менее решения не принимались.
Разговор бизнеса с Путиным
Евгения Альбац: Вместе с тем мы видим, что происходят какие‑то подвижки в среде российской номенклатуры. В The Economist появилось недавно большое интервью с господином Мельниченко. Он крупный капиталист, занимается удобрениями. Он находится под санкциями, живет в Дубае, не в Москве. И пишет колонку, в которой произносит, с моей точки зрения, нечто невразумительное, рассуждает о том, что надо сохранить суверенитет России, как будто его кто‑то отбирает, ну и т. д. Но я слышала оценки, что это очень умная колонка. Что вы думаете о самом тексте и о том, почему Мельниченко решил опубликовать это в The Economist.
Андрей Мельниченко. Фото: С. Киселев / Агентство «Москва»
Константин Сонин: Я, в отличие от многих антипутинских людей, с большим пониманием отношусь к российским бизнесменам. Мы можем сколько угодно говорить, что они были безответственны, поскольку у них были ресурсы остановить восхождение путинского режима, но они не остановили. Но если иметь в виду, что их социальная функция состоит в том, чтобы извлекать прибыль из всего, то не они в этом виноваты. Они могли бы это остановить, но это просто были бы другие люди. Я не знаком лично с Андреем Мельниченко, но я знаю, что он начинал свой бизнес, мне кажется, с того, что просто вручную обменивал валюту на Чистых прудах, создавал добавленную стоимость, потому что каждый обмен — это создание добавленной стоимости. И потом всю жизнь был очень успешный. Видимо, очень способный. Плюс ему страшно везло, как всем миллиардерам. Он всю жизнь занимался бизнесом. Если можно как‑то использовать Путина, он использовал Путина. Я абсолютно уверен, что любой российский бизнесмен, если им скажи, что вот можно заниматься бизнесом без фашизма, без Путина, без этого режима, а при демократии, они с гораздо большим удовольствием предпочли зарабатывать много денег и жить в демократическом режиме. Это про общее отношение к бизнесу.
А теперь скажу неожиданную вещь про то, как я читаю то, что было написано в статье The Economist. Мне кажется, что хотя это написано по-английски, но это письмо от Мельниченко лично Путину, и он пытается найти такой язык, который нам кажется странным и даже просто безумным — вот это вот про защиту суверенитета России. Он пытается найти такие слова, чтобы Путин мог выйти из войны и придумать себе в голове, как это он защитил суверенитет, сохранил Россию. Странно немного, что это делается через The Economist, но с другой стороны, мы знаем, что никто ничего Путину по-другому сказать не может. И дело даже не в том, что они боятся что‑то сказать, а в том, что тот уже ничего не слышит. Мне кажется, что у Мельниченко, может быть, у тех, кто ему помогал это писать, тоже миллиардеров, у них была такая идея, что если сформулировать так, чтобы это Путину было понятно, и зайти через уважаемое международное издание, то, может быть, он это поймет и услышит, и у него окончание войны превратится в защиту суверенитета.
Евгения Альбац: Использование внешнего источника, когда нету доступа к телу, это понятно.
Константин Сонин: Согласитесь, версия про то, что это письмо Путину, многое объясняет, потому что многих людей мучило, к кому он с этим обращается. Если он обращается к Путину, то многие формулировки обретают смысл.
Евгения Альбац: Совершенно с вами согласна и понимаю вашу логику в том, что Мельниченко использует словарь, которым оперирует Путин, и таким образом пытается донести до него: «Давайте прекращайте войну». Но я не поняла из этой статьи, что, собственно, Мельниченко предлагает. Путин же и так может прекратить войну и сказать, что он защитил суверенитет России, правда? Тем не менее этого не происходит. Я вам напомню, что у Путина был дружбан по КГБ Черкесов, который в какой‑то момент, когда потерял доступ к телу, опубликовал в газете «Коммерсант» известную статью о том, что страна висит на чекистском крючке и что надо прекращать эту страшную коррупцию, убрать менял из храма, потому что чекисты превратились в тех самых менял, а Путин, подобно Иисусу, человек, который может убрать менял из храма. Черкесову это стоило полной и абсолютной опалы, из которой он до самой смерти так и не вышел. Почему вы полагаете, что Путину положат на стол статью из The Economist, и он не захочет проделать то же самое с Мельниченко?
Это удивительно, что многие олигархи боятся Путина очень сильно. Притом что они спускались в одиночку в шахты к разгневанным шахтерам, ездили лично на встречи с бандитами. Да, они все физически храбрые люди. Они политически оказались, многие, очень трусливыми
Константин Сонин: Ну, во‑первых, это разные письма. Письмо Мельниченко написано на путинском языке. Он его ни в чем не обвиняет. Черкесов же обвинил Путина в том, что тот действует неправильно. Мельниченко говорит, что до этого все было правильно. Просто сейчас, в этот момент нужно скорректировать курс, осуществляя те же самые цели. То есть мне кажется, что это другого уровня по качеству коммуникации. Я не знаю, много ли это смелости требует, но вы знаете, все русские олигархи, люди физически беззаветно смелые, каждый из них, мне кажется, мог бы пойти с гранатой на танк в соответствующих обстоятельствах, или быть Беней Криком в Одессе, или начальником одесского ВЧК, воюющего с Беней Криком. То, что Роман Абрамович, например, съездил в Киев, мне кажется, требует немалой храбрости.
Евгения Альбац: Вы без иронии сказали, что все русские олигархи люди очень смелые?
Константин Сонин: Это удивительно, что многие из них боятся Путина очень сильно. Притом что они спускались в одиночку в шахты к разгневанным шахтерам, ездили лично на встречу с бандитами, и не с нынешними бандитами, а прямо вот с такими, где две извилины и волына в руках. Да, они все физически храбрые люди. Они политически оказались, многие, очень трусливыми. Но мне кажется, что у Мельниченко вопрос скорее не в храбрости, а в том — что сделать‑то. Всем кажется, это просто. Но если он, например, приедет на встречу с Путиным (я уверен, что он может добиться встречи с Путиным) и скажет ему: «Война губит Россию, заканчиваем», — Путин пожмет плечами, подумает, что он сумасшедший и больше с ним никогда не будет встречаться. Ну, наверное, попытается разрушить бизнес или что‑то еще, но главное, что война от этого не прекратится. Поэтому, может быть, это была попытка применить слабодействующее средство, когда никаких других средств нет вовсе.
Евгения Альбац: И вы считаете, результат будет? Или будет ровно такой, как в отношении всех предыдущих обращений?
Константин Сонин: Я считаю, что это полноценная попытка. К сожалению, шансов мало, что это услышат, потому что основная проблема — это не то, чтобы что‑то Путину физически доставить, а то, что он ничего не слушает.
Евгения Альбац: Мы с вами наблюдали, как тоже известного и вполне талантливого человека господина Мошковича вдруг задержали, посадили в тюрьму, а после этого национализировали его компанию «Русагро» с капитализацией 2,5 млрд долларов. Никакие ходатайства не помогли, бизнес у него отобрали. В чем разница между Мельниченко и Мошковичем?
Основатель агрохолдинга «Русагро» Вадим Мошкович. Фото: С. Савостьянов / ТАСС
Константин Сонин: Мельниченко же сидит в Дубае. Я мало знаю про бизнес Мошковича. Но я знаю, что это единственный мне известный российский олигарх, который потратил огромные деньги на чисто благотворительное дело, на создание действительно совершенно выдающейся школы для одаренных детей «Летово». Программа была прекрасная, и это вообще трагическая история, и печальная и для российского капитализма тоже, потому что не может быть так, что бизнесу и в конечном счете потребителям станет лучше от того, что частная компания национализирована и владелец сидит в тюрьме.
Евгения Альбац: Ну а что стоит национализировать удобрения Мельниченко?
Константин Сонин: Есть бизнесы, которые довольно сложно национализировать из-за их структуры, каких‑то умных переплетений акционерных владений, кредитов, контактов. Возможно, что если что‑то у него попробовать отнимать, это подорвет какие‑то каналы, скажем, через которые в Россию поставляются подсанкционные вещи, что‑то связанное с войной. Конечно, каждый отдельный человек уязвим, и уж, наверное, Андрей Мельниченко не жил бы в Дубае, если бы он не считал, что есть угроза, если бы он находился в России. Когда национализировали бизнес Мошковича, меня удивило, что у одного из крупнейших, самых успешных и удачливых российских бизнесменов бизнес оказался таким образом интегрирован, что его действительно относительно легко национализировать. У него в сущности был один огромный холдинг, у которого он был мажоритарным акционером. Он был очень эффективен с точки зрения получения прибыли, но не так хорошо защищен, как бы должен был быть современный крупный бизнес в России.
Евгения Альбац: Мы с вами знаем хорошо Сергея Петрова. У него была компания «Рольф», вся построенная на его контактах, в том числе личных контактах с японскими производителями машин, на их доверии к Петрову. И тем не менее российская власть национализировала его компанию не задумываясь.
Сергей Петров. Фото: О. Яковлев / РБК
Константин Сонин: Тогда было просто национализировать. А представьте, что он бы еще на ранней стадии заткнулся, перестал бы помогать оппозиции, и сейчас бы оказалось, что у него через его контакты с японскими автопроизводителями идут поставки каких‑то важных частей из Японии, из Китая для дронов и чего‑то еще. Тогда ему было бы легче убеждать хищников со стороны правоохранителей или ходить к Путину и в администрацию президента. Были бы у него Вайно с Кириенко в акционерах, может быть, и оставался бы бизнес.
Евгения Альбац: То есть вы полагаете, что те, кого не национализируют и особенно не трогают, так или иначе помогают российскому государству. Либо связаны с российским ВПК, либо выполняют какие‑то деликатные, скажем так, поручения российского государства.
Константин Сонин: Либо очень сильно делятся с окружением Путина, с силовиками, нанимают детей Патрушевых и Бортниковых в свои советы директоров.
Евгения Альбац: Сергей Петров предлагает создать уже сейчас некий фонд, который будет решать вопрос возвращения утраченной собственности, предприятий, квартир, и т. д. Его предложение связано с тем, что принят очередной, еще более жесткий закон против тех, кого они называют «иностранными агентами». Согласно этому закону «иноагенты» теряют права на какую‑либо собственность в России. Что вы думаете об идее Петрова?
Константин Сонин: Все эти законы, которые с начала войны и еще перед этим приняты Госдумой, при наличии политической воли будут отменяться одним решением Конституционного суда. Очевидно же, что все эти законы противоречат Конституции. То есть легко себе представить формальный механизм, по которому все то, что приняла последняя Госдума, уж не говоря про указы Путина, считается неконституционным. Мне кажется, что про какой бы фонд ни говорили сейчас, решаться все равно все будет потом. Если будет постпутинский режим, который не будет зацикливаться в иранскую сторону, что война прекратится, но изоляция продолжится, то, конечно, будут отменены все эти законы, будет и реституция. Если следующий постпутинский режим будет выходить из этой ситуации, двигаться в сторону большей международной интеграции, более мирного существования, восстановления отношений, восстановления прав людей, то это, в принципе, будет создавать и экономический рост. Он будет платить компенсацию ущерба Украине и возвращать то, что отнято у незаконно репрессированных людей. Если ты возвращаешься на нормальный путь, как Япония, как Германия после Второй мировой войны, это только способствует росту.
Кто закончит войну
Евгения Альбац: Константин, вы разделяете оптимизм Зеленского, что в ноябре война закончится?
Константин Сонин: Президент Зеленский человек гораздо более информированный, чем я. Может быть, он самый информированный обо всем этом из всех людей на свете. Поэтому я это воспринимаю серьезно. Но я на это не загадываю, и мне кажется, что президент Зеленский тоже не загадывает. Он исходит из того, что Украина будет защищаться, даже если война не закончится в ноябре. Я думаю, что война будет продолжаться до нового президента США, а новый президент США эту войну закончит.
Евгения Альбац: А почему новый президент США сможет закончить, а нынешний не может? И предыдущий не смог.
Константин Сонин: Нынешний президент не может довести до конца никакой проект. Мне кажется, что это основная проблема. Трамп не помогает Путину, США помогают Украине, пусть в недостаточной степени. Но Трамп из-за его поведения, из-за неспособности придерживаться выбранного курса дает Путину надежду. Он дает возможность людям вокруг Путина думать, что вот вдруг будет какой‑то чудесный Анкоридж, как‑то поговорят и всё развернется. При более стандартном президенте США, кто бы им ни стал, станет понятно, что даже нынешний курс не очень сильной поддержки Украины, но поддержки! — будет продолжаться, и это убьет надежду даже у самых упертых путинистов.
Евгения Альбац: Мы с вами видели, что Байден, который вроде бы не очень любил Путина, тем не менее ничего не добился.
Константин Сонин: Мне кажется, что первые два года президентства Байдена были вполне профессиональными. В последние два года он действительно потерял часть своей способности принимать решения. И проблема была такая, что он был окружен людьми, которые без него были просто никто. Пока он сам разбирался во внешней политике, пока он сам принимал решения, все было нормально. У них в американской администрации была тяжелая травма, связанная с событиями в Афганистане. Они потратили невероятные деньги, сотни миллиардов долларов на вооружение и тренировку афганской армии. И это все не просто ушло — оружие досталось Талибану, афганская армия разбежалась. Как только в начале войны стало видно, что украинская армия не разбегается, что правительство полностью и политически контролирует ситуацию и подотчетно населению, с этого момента новые вооружения, новые технологии поступали Украине практически со скоростью, с которой они могли их освоить. И через два года это все сбилось, в частности потому, что у Байдена явно просто снизилась способность вникать в ситуацию.
Евгения Альбац: Но мы с вами вдруг увидели, что наконец европейцы сообразили, что Украина — это часть Европы, и значительно более эффективно и серьезно стали Украине помогать, чего мы не видели, мне кажется, раньше.
Константин Сонин: Да, это несомненно. Если под победой Украины понимать, что Украина останется независимым, суверенным, до зубов вооруженным государством, по всей видимости, частью европейской военной архитектуры, у меня нет сомнений, что эта победа будет достигнута. Что трагично и что грустно, это то, что люди продолжают умирать. У меня нет сомнений, что к этому концу войны все придет, но это займет годы и человеческие жизни.
Евгения Альбац: И, к сожалению, люди погибают массово. Мы только что видели, как в Украине убили целую семью. Семь детей убили в одной семье. После этого совершенно непонятно, как продолжать дышать. И одновременно мы видим, как начали погибать дети и в России в результате ударов дронов. Страшно, совершенно трудно поверить, что все это мы наблюдаем в XXI веке, когда казалось, что человечество так далеко ушло от варварства Второй мировой войны. То, что не должно происходить, происходит легко, и мы этому свидетели.
Видеоверсия
* Евгения Альбац, Константин Сонин, Евгений Чичваркин, Руслан Левиев в РФ объявлены «иностранными агентами».
Фото: echofm.online.