Свобода слова.
Дорого.
Поддержи The New Times.

#Культура

«В стране есть места, где не ступала нога архитектора»

24.10.2012 | Мухаметшина Елена | № 34 (261) от 22 октября 2012 года

Евгений Асс — The New Times

«В стране есть места, где не ступала нога архитектора». The New Times поговорил с Евгением Ассом о том, чему будут учить студентов в новой архитектурной школе

57-1.jpg

Что за новую модель архитектурного образования предлагает МАРШ?

Модель, которую мы приняли, в мире известна, но для России она является оригинальной. Первое, совсем необычное для нас и даже нечасто встречающееся на Западе, но важное отличие: МАРШ — это независимая и самостоятельная магистратура, которая не является ничьим подразделением. Поэтому она независима в составлении программ и выборе способов обучения. Во-вторых, это первая архитектурная школа в России, которая полностью соответствует Болонскому протоколу. Мы следуем системе модульного образования, в частности, акцентируем внимание на самостоятельной работе студентов. Оценки синхронизированы с мировой системой оценок. Благодаря этому у наших студентов есть возможность спокойно переместиться из нашего института в любой европейский, если их баллы соответствуют определенному уровню обучения. Они смогут пользоваться международными системами обмена вроде «Эразмуса» и других.

Дойти до Бойса

Для чего нужна была такая школа?

В Париже, по-моему, восемь совершенно оригинальных архитектурных школ, в Лондоне — шесть, в Нью-Йорке — собьемся со счету. В Москве полноценная школа со своей собственной программой одна — МАРХИ. На мой взгляд, для города, который через некоторое время станет 20-миллионным, существование одной архитектурной образовательной парадигмы недостаточно. Мы создаем не оппозицию МАРХИ — я сам там преподаю и у меня большая часть жизни связана с институтом. Мы создаем конкурентоспособную альтернативу, чтобы заявить о других подходах к подготовке архитекторов.
57-2.jpg
Особенностью МАРШа будет индивидуальная работа со студентами 

В МАРХИ думают так же?

С МАРХИ сложная ситуация. Такие старые и стабильные образовательные структуры очень трудно реформируются по многим причинам — существуют довольно устойчивые кафедры, штат сотрудников, сотрудники взрослеют и стареют. И перемены, которые должны были бы происходить благодаря смене поколений, происходят очень тяжело. Мне показалось, что нужно попытаться сделать другую школу, которая была бы не только жизнеспособной, но и способной заявить о новых подходах.

Как вы отбирали своих студентов?

Независимая магистратура оказалась очень привлекательной для молодых людей. У нас получился конкурс два человека на место. Конечно, студентов привлекают английский диплом, звездный состав педагогов и оригинальные программы.

Каков общий уровень студентов?

Много хороших и симпатичных молодых людей, не их вина, что уровень общей культуры у них не всегда высокий. Человек, который занимается архитектурой, должен много читать, много знать и понимать — и здесь мы сталкивались с глубокими провалами. Мало читают классику. Странно, но не знают современного искусства. Ван Гога еще знают, а те, кто вспоминает Малевича, можно сказать, эрудиты. Но студенты очень податливые, будем с ними работать. Мы сходили на выставку Ле Корбюзье, я послал их на выставку Бойса. Кто-то что-то понял, кто-то нет. Представьте себе — какой Бойс для людей из Нижневартовска? Это как надо было вырваться из контекста, чтобы дойти до Бойса!

Почему такое внимание к гуманитарным наукам?

Архитектура не может существовать без культуры. Это странное предположение, что можно из пальца высосать хорошую архитектуру, если ты незнаком с основополагающими вещами. Когда я говорю про важность понимания реальности, я имею в виду, что архитектор работает не с изображением, а с материальным миром. А ощущение материи, физической реальности мира в архитектурном образовании часто отсутствует. Нет основательной культурной базы. Мы будем учить их внимательнее смотреть на окружающий мир. Я хочу, чтобы они научились видеть его таким, какой он есть. Для этого нужно расширение культурных горизонтов — понимание, чем же сегодняшняя культура жива, какие в ней есть плюсы и минусы, за что мы боремся. Это формирование авторской личной позиции, построенной не на экспрессии, а на осознании того, что действительно ценно. Знания в области изобразительного искусства, музыки и литературы будут очень полезными. Сейчас мы организуем цикл бесед «Архитектура и…», куда будем приглашать кинорежиссеров, театральных режиссеров и т.д. и разговаривать про архитектуру и театр, архитектуру и кино, архитектуру и музыку, архитектуру и живопись — чтобы создать общее поле, в котором существует архитектура.

Не боитесь, что студенты могут попасть под влияние ваших звездных преподавателей и начать их копировать?

У нас каждый преподаватель ведет занятия один семестр, на этом построена система. За два года обучения студент должен оказаться как минимум у трех педагогов. Преподаватели будут всячески бороться с попытками подделаться под учителя. В идеале мы хотим создать ситуацию, в которой студенты будут создавать что-то совсем-совсем свое. Это трудно. Но надо избежать и того, чтобы они любой ценой боролись за оригинальность. Мы живем в странном мире, где существует и тщета, бессмысленная жажда нового. Надо найти такой способ действия, который давал бы новое, но сохранял человеческое содержание.

Вернуться в провинцию

Вас уже волнует что-то, касающееся будущего выпуска?

Для меня важная составляющая — что будет, когда они вернутся, скажем, во Владивосток и вернутся ли туда вообще. Смогут ли полученные знания и опыт реализовать на местах. Там свои правила игры, могут возникнуть проблемы — как ребята будут с ними справляться? У нас мало архитекторов в стране. Есть места, где не ступала нога архитектора и где роль главного архитектора выполняет какой-нибудь специалист по ЖКХ. Где их брать? Надо увеличивать число архитектурных вузов, их очень мало. Хотя в Москве концентрация архитекторов выше, чем во многих других городах мира. А в каких-то городах России архитекторов просто нет.

Сложно себе представить, как будет существовать во Владивостоке архитектор с вашим дипломом…

У нас в этом отношении сложная страна. Можно из Нью-Йорка поехать в штат Небраска и там нормально работать. А теперь представьте, что вы заканчиваете нашу школу и едете куда-то в маленький сибирский городок. Хотя, может, в маленьком шансы есть. А вот в городе покрупнее наверняка есть структуры, в которые тебя просто не пустят. Пока я не буду говорить со студентами на эту тему, чтобы не соблазнять. У нас очень оптимистический проект. А ситуация в стране может ведь вообще поколебать веру в светлое будущее. Но если мы создаем институт, это значит, у нас есть надежда, что не зря. Новое поколение что-то будет менять, и мы готовы инвестировать свои знания и опыт в будущее.
57-3.jpg
Первые студенты Московской архитектурной школы со своими преподавателями

Архитектор и клиент

Наверняка существует проблема, что проект полностью меняется, пока обсуждается с клиентом?

Сплошь и рядом. Эта практика связана с довольно низким уровнем заказчиков, которые в большинстве своем мало разбираются в архитектуре. Вкусы у них испорченные или несформировавшиеся. Хотят они, чтобы было «по-ихнему». Неоднократно сам был на совещаниях, где Лужков говорил: здесь бы добавить чего-нибудь московского и было бы хорошо. А что такое московское? Это башня какая-нибудь или другая красота.


Архитектура очень сильно меняет окружение. А люди привыкают к миру, в котором живут, даже если этот мир скверный, некрасивый, неудобный — но он родной. И тут вдруг тебе собираются построить что-то такое…


Что в таком случае делать?

Все зависит от глубины компромисса, на который готов идти архитектор. Если это совершенно непреодолимые нравственные препятствия, то можно отказаться от работы. Или пытаться вести разговор с клиентом. Человек, вкладывающий большие деньги, должен чего-то хотеть. Но он может либо довериться архитектору, либо давить до последнего, чтобы тот сделал ему золотые капители. Архитектор часто выступает как психоаналитик. От него требуется большая гибкость и способность к дипломатическим действиям. Великий архитектор Мис ван дер Роэ говорил так: «Старайтесь никогда не говорить с заказчиком об архитектуре, поговорите с ним о детях». И, видимо, ему это удавалось, потому что он умудрялся утверждать свои радикальные идеи. При этом даже если архитектор удовлетворил заказчика, то взаимоотношения с обществом совсем не отрегулированы. Так называемые общественные обсуждения привлекают не только людей, борющихся за что-то хорошее, а и местных сумасшедших. Требуется много работы, чтобы архитектор смог взаимодействовать с обществом, причем от архитектора требуются шаги в сторону примирения. Это сложный взаимный процесс.

Вас обижают общественные слушания?

Это очень болезненно. Иногда я понимаю, что является предметом раздражения, и готов вести диалог. Но часто упреки бывают бессмысленны и не имеют никаких оснований, ничего кроме кухонно-коммунальной вздорности. Но тем не менее и за этим стоят важные процессы. Потому что архитектура очень сильно меняет окружение. А люди привыкают к миру, в котором живут, даже если этот мир скверный, некрасивый, неудобный — но он родной. И тут вдруг тебе собираются построить что-то такое… Может, и хорошее, но… «тут поселятся плохие люди, они будут приезжать на машинах» и т.п. Лучше пусть эта помойка всегда здесь будет. Вполне привычная логика. Важна политика мягкого внедрения — встречаться и обсуждать. Это важно, потому что с архитектурой связана часть напряжения, существующего в обществе. Архитекторы должны попытаться найти форму взаимодействия, попытаться ощутить себя частью общества, а не подчиненными девелоперских компаний. Но тут тоже есть нюанс: во многих случаях платит-то не общество, а девелоперы. И со стороны общества должно быть понимание, что в мире происходят процессы, с которыми приходится мириться.

Как жителю Москвы вам же наверняка не нравятся какие-то объекты?

Да, мне не нравятся очень многие объекты. Есть десяток архитекторов в Москве, творчество которых мне понятно, нравится и интересует. Я считаю, что они делают оригинальные и полезные со всех точек зрения вещи. Хотя и это не совсем верно, потому что они тоже находятся в некоем плену — в Москве идет безудержное строительство дорогого жилья, которое поменяло всю социальную конструкцию города. Сами по себе эти архитектурные объекты мне нравятся и интересны, но они превратились в мертвые закрытые поселения. И если как архитектурного эстета меня это, может быть, радует, то как горожанина — нет. Архитектура — это же не только дома, но и пространство между домами. Кроме того, нужно отдельно говорить про историческую Москву, про периферийную Москву, срединную Москву. И в каждом случае мы будем говорить о разных пространственных и формальных ситуациях. Есть очень большой разброс в качестве архитектуры — от очень высокого качества до очень сомнительного. Но это проблема всей современной культуры, не только российской, но и мировой.





×
Мы используем cookie-файлы, для сбора статистики. Отключение cookie-файлов может привести к неполадкам в работе сайта.
Продолжая пользоваться сайтом без изменения настроек, вы даете согласие на использование ваших cookie-файлов.