#Великобритания

Brexit вскрыл новый набор политических проблем

30.01.2020

Идея Brexit разъединяла людей в Великобритании. Но теперь, когда вопрос о выходе из Евросоюза закрыт, признаки совершенно новых для страны будущих конфликтов уже очевидны, рассказывает Энн Эпплбаум в The Atlantic

Однажды вечером на прошлой неделе мне случилось пообедать в Палате лордов, когда «законопроект по Евросоюзу (Соглашение о выходе)», который завершал работу над Brexit, проходил последние этапы британского законодательного процесса. Когда я приехала, дискуссия была приостановлена; формально говоря, лорды «прервались на удовольствие».

Столовая была полна, что не всегда бывает по вечерам. Но это не обязательно значило, что рассмотрение вызвало большой интерес. В какой-то момент разбросанные по комнате экраны показали, что дебаты возобновились. В другой момент они показали, что все закончилось принятием законопроекта. Насколько я могу судить, почти никто не встал со своего места.

Атмосфера полностью изменилась по сравнению с тем, что было за несколько месяцев до этого. В тот момент члены Палаты общин и Палаты лордов предпринимали безумные усилия, чтобы либо предотвратить «жесткий» Brexit (уход без соглашения с Европейским союзом), либо его протолкнуть. Поскольку правительству премьер-министра Бориса Джонсона не хватало большинства, небольшие группы людей по разным сторонам конфликта могли задержать любое решение — либо остановить Brexit, либо ускорить его, либо вынудить правительство провести второй референдум об условиях соглашения, которые были согласованы с ЕС, — условиях, которые действительно радикально отличаются от того, что было обещано в 2016 году.

Все это закончилось. Выборы состоялись в декабре. Большинство Консервативной партии в парламенте теперь действительно большое и удобное. Джонсон — тот самый человек, который был настолько ошеломлен результатом, за который агитировал, что исчез на несколько дней, останется премьер-министром как минимум на пять лет. Соглашение о выходе было подписано. Если не произойдут какие-нибудь действительно невероятные события, Британия покинет Европейский союз в полночь в пятницу. Вот и все.

Если этот конфликт закончится, что случится со всей желчью и горечью, которые омывали британскую политику в последние три года? Поляризация исчезнет? Споры о Brexit порвали дружбу и разрушили семьи. Комик Эндрю Дойл, сторонник Brexit, в колонке в The Spectator на прошлой неделе заявил, что он праздновал Новый год, «просматривая iPhone, чтобы удалить номера бывших друзей». Недавно мне рассказал знакомый, голосовавший за то, чтобы остаться в ЕС, что настоящим шоком последних двух лет было то, что многие его друзья имели не просто разные мнения, но и разные ценности — настолько разные, что он никогда больше не будет с ними разговаривать. Около года назад я решила воспрепятствовать этой тенденции, пригласив на обед в Лондон друзей, выступающих за и против Brexit, учитывая, что я поддерживаю связи с людьми с обеих сторон. Если честно, это было не так уж весело.

Довольно много людей теперь сильно заинтересованы в окончательном прекращении этой словесной и эмоциональной гражданской войны. Пришло время Великобритании «объединиться», заявил Джонсон в новогоднем послании. Он хочет говорить о работе, здравоохранении, инфраструктуре — о чем угодно, только не о Brexit. Его стремлению спрятать все это под ковер поможет тот факт, что 1 февраля, на следующий день после Brexit, практически ничего не изменится. Соединенное Королевство вступит в переходный период, в течение которого правила, регулирующие торговлю, поездки и бизнес, остаются неизменными в течение как минимум еще одного года. Британские политики перестанут ходить на некоторые встречи в Брюсселе, но большинство людей не будут чувствовать никакого влияния вообще.

Но не все раны быстро заживают, даже если о них никто не говорит. Спустя несколько дней после того как законопроект был принят, я сидела в типичном английском рабочем кабинете Доминика Грива — мебель из красного дерева, слегка потертые восточные ковры — и слушала, как он размышляет о «ядовитой и коррозийной» кампании, целью которой было объявить его предателем Англии прошлой осенью. Грив был консервативным членом парламента и одним из лидеров кампании за прекращение бездействия по Brexit. Грив также бывший генеральный прокурор, чьи консервативные инстинкты, стремящиеся к консенсусу, когда-то ставили его точно в центр британской политики. В сентябре прошлого года его не только выгнали из Консервативной партии, но и изваляли в грязи. Анонимный «источник на Даунинг-стрит» сообщил газетам, что Грив и его коллеги находились под следствием за «иностранный сговор» и использовали выражения, которые предполагали измену. Джонсон отказался отрицать эту абсурдную историю, вместо этого сообщив в новостной программе: «Есть законный вопрос, который нужно задать». В последующие дни Гриву угрожали убийством.

Грив сейчас вне формальной политики; на декабрьских выборах он баллотировался как независимый кандидат и проиграл. Но во время этой кампании, сказал Грив, он был удивлен тем, сколько людей, в том числе те, с которыми он никогда не встречался раньше, вызвались работать на него. Они сказали ему, что были потрясены порочной тактикой премьер-министра, особенно беспрецедентным решением Джонсона в один из ключевых моментов приостановить работу парламента. Они были возмущены его «хулиганством», особенно ложью во время кампании референдума 2016 года, когда Джонсон пообещал, что Brexit принесет финансовую помощь службе здравоохранения. Но этого не будет. 

Эти активисты сейчас политически бездомны. Они не принадлежат к «антиевропейской» партии Тори, и при этом они еще не вписываются в лейбористскую партию, которая теперь ищет нового лидера. Небольшая Либерально-демократическая партия еще раз продемонстрировала, что она не может выступить в качестве третьей стороны в избирательной системе Британии. В равной степени заброшены все те, кто работал в кампании People’s Vote, которая вывела тысячи людей на улицы с требованием референдума для утверждения соглашения с ЕС. У моего друга было два сына, которые работали на эту кампанию. Теперь один занимается благотворительностью в Африке. Другой безработный.

У некоторых эмоции еще сильнее: люди чувствуют, что они не просто проиграли выборы; они потеряли свою страну. В Страсбурге пару недель назад я встретила Себа Дэнса, британского члена Европейского парламента, который сказал мне, что он не знает где он теперь. «Я лондонец, я британец, я европеец, — сказал он, — но я не знаю, что значит быть «англичанином». Новый английский националистический язык партии Тори премьера Джонсона не вызвал гневного отторжения; это заставило Дэнса чувствовать себя отчужденным от своего дома. У Джеки Джонс, британского депутата от Западного Уэльса, немецкая мать и британский отец. Европейский союз — гораздо больше, чем бюрократический институт, для Джонс это определение того, кем она является. После решения о Brexit она сказала мне: «У меня все время болит живот». Она должна найти новую работу и выяснить, где она находится.

Но если мы чему-то научились за последние годы, так это тому, что сильные политические эмоции не исчезают. Движение The Occupy вспыхнуло, а затем, похоже, прекратило свое существование — пока оно не появилось вновь в форме президентской кампании Берни Сандерса в 2016 году и в крайне левом всплеске, который сделал Джереми Корбина лидером британской Лейбористской партии. «Антиевропейские» Тори были незначительной группой, пока они не захватили всю свою партию. Те люди, которые шли за People’s Vote, работали на Грива или были членами Европарламента, сейчас находятся на грани, но они также могут появиться снова. Возможно, следующий лидер лейбористской партии найдет способ стимулировать их. Или, возможно, они проявятся где-то еще — например, в качестве активистов по борьбе с изменением климата или в какой-то роли, о которой еще никто даже не задумывался. 

Эти люди не являются единственной группой, которой сейчас не хватает четкого «политического дома». Люди, которые преследовали Грива за «предательство воли народа», люди, которые предпочитали жесткий Brexit, люди, которые отказались от Консервативной партии, чтобы голосовать за партию Brexit на европейских выборах в прошлом году — они тоже могут скоро оказаться недовольны своим статус-кво. Это радикалы. Они хотели перевернуть британскую политику или, по крайней мере, навсегда изменить ее. Когда ничего особенного не произойдет 1 февраля — или 1 марта, или 1 октября, или, возможно, даже в следующем году — они также могут забеспокоиться. Воздействие Brexit, вероятно, будет медленным и постепенным, вряд ли это будет внезапное преобразование, которого хотели некоторые из тех, кто голосовал за выход из ЕС. Иммигранты не исчезнут, а производство не сразу вернется в города на севере Англии — наоборот. Очень длинный, очень запутанный конфликт с торговыми сделками вот-вот развернется, и он не удовлетворит революционный авангард.

В Страсбурге я встретила еще одного потенциального диссидента. Роберт Роуланд, член Европарламента от партии Brexit, сказал мне, что его опыт был «прозрением». Он встретил так много интересных людей! Были такие приветливые разговоры! Но его открытие реальности европейской демократии — он также использовал слова «разъяснение» и «просвещение», — не дало ему никаких вторых мыслей о Brexit. Напротив, он один из немногих людей, которых я когда-либо слышала, которые фактически используют фразу «Сингапур на Темзе» не саркастически, а в качестве положительного описания того, чем он хочет чтобы его страна стала: низкие налоги, гипердружественная для бизнеса, ультракапиталистическая. Поскольку это даже отдаленно не напоминает то, что Джонсон обещал во время своей предвыборной кампании (Джонсон намекал на увеличение расходов и увеличение услуг), такие люди, как Роуленд, теперь также политически бездомны.

Но наибольший потенциал для недовольства обнаружен не в Страсбурге или Лондоне, а в кельтской окраине. Большинство шотландцев утратили аргументы в пользу Brexit и думают о том, чтобы пересмотреть статус своей страны. Теперь ими управляет Консервативная партия, которая сильно заражена английским «националистическим вирусом» и, похоже, утратила всякий интерес к Шотландии — настолько, что Рут Дэвидсон, популярный лидер Тори, подал в отставку прошлым летом. Шотландская национальная партия получила в декабре 48 из 59 мест в парламенте Шотландии. Партия доминирует в дебатах в Эдинбурге, но не имеет никакого влияния в Лондоне. Стремление к независимости или к некоторым новым формам автономии — или, опять-таки, к некоторому политическому статусу, который еще не был придуман, — будет неизбежно расти. Вопреки происходящему, шотландцы решили не опускать флаг ЕС над своим парламентом в пятницу. Стремление быть частью чего-то другого там будет сохранено.

Северная Ирландия сталкивается с еще большим кризисом идентичности. Я оказалась в Белфасте через несколько дней после референдума в 2016 году. Я неоднократно слышала: «Вы забыли о нас!» И Англия действительно забыла. Внезапное осознание того, что Европейский союз был важным элементом мира и стабильности на острове Ирландия — он гарантировал открытую границу и позволял людям иметь два паспорта и, следовательно, двойную идентичность, — стало большим шоком для сторонников Brexit. Когда стало ясно, что защита этой открытой границы была приоритетом ЕС, многие Тори, которые долгое время считали себя сторонниками северноирландских протестантов и британского Белфаста, стали заметно менее доброжелательными к ним. «Мы не можем позволить этим людям сдерживать нас», — однажды сказал мне один знакомый сторонник Brexit.

Эта нехватка энтузиазма нашла свое отражение в соглашении Джонсона о выходе, которое предусматривает таможенную границу в Ирландском море. Северная Ирландия останется на едином европейском рынке; остальная часть Великобритании будет расходиться с ЕС. Когда эта договоренность была впервые предложена три года назад, сторонники Brexit среди Тори завыли, что они никогда не смогут принять такую вещь; теперь они спокойно присоединились. Грохот другого политического землетрясения — возможное воссоединение Ирландии — теперь можно услышать лишь на расстоянии. Остался лишь слабый шепот, что, возможно, Великобритания теперь должна попытаться убедить Ирландию присоединиться к ней за пределами ЕС.

Вместе шотландское и ирландское недовольство может стать тем, что в конце концов разрушит Великобританию. Если, конечно, не затмит совершенно новая повестка дня. Сидя в своем собственном, по сути, английском кабинете, маркиз Солсбери, бывший лидер Палаты лордов и наследник одной из величайших политических семей Англии, описал мне то, о чем он думал в течение некоторого времени. Соединенное Королевство, сказал он мне, «рискует потерять консенсус». Так почему бы не преобразовать его в настоящую федерацию? Должно быть английское собрание, которое, возможно, заменит Палату общин, и федеральное собрание, которое возможно, заменит Палату лордов; должны быть новые разговоры о Конституции, и, возможно, судах. Это звучит немного надуманно — действительно ли конституционная реформа кого-нибудь заинтересует? — пока вы не вспоминаете, что лорд Солсбери был одним из создателей идеи о том, что Британия должна покинуть ЕС — идея, которая всего несколько лет назад никого не интересовала.

Кампания Brexit была преобразована из крайне эксцентричного взгляда в массовое движение горсткой людей, которые решили превратить это в спор об идентичности. Теперь сам Brexit создал совершенно новый набор вопросов об идентичности. Следующие политические проекты, какими бы они ни были, будут стремиться ответить на них.


×
Мы используем cookie-файлы, для сбора статистики. Отключение cookie-файлов может привести к неполадкам в работе сайта.
Продолжая пользоваться сайтом без изменения настроек, вы даете согласие на использование ваших cookie-файлов.