Свобода слова.
Дорого.
Поддержи The New Times.

#Сюжеты

#Музыка

Царевна и Пророк

20.02.2017 | Ханин Ян | №5 (435) 20.02.17

В Мариинском театре самая громкая премьера сезона — «Саломея» Рихарда Штрауса в постановке Марата Гацалова

 Фото: Валентин Барановский/государственный академический Мариинский театр

Новаторская по форме опера Рихарда Штрауса по мотивам пьесы Оскара Уайльда с первой своей постановки в 1905 году окружена ореолом скандала и эпатажа. В основу «Саломеи» положен евангельский сюжет об усекновении главы Иоанна Предтечи. Только акценты великий денди, эстет и провокатор расставил весьма специфически: в центре действия оказывается не сам Иоанн (чтобы пьеса-таки появилась на подмостках, автору пришлось изменить его имя на Иоканаана), а Саломея, падчерица царя Ирода. Царевну неудержимо влечет к заключенному в темницу пророку, который в ответ лишь проклинает ее. Тогда она припоминает Ироду обещание выполнить любой ее каприз в обмен на танец, в качестве гонорара за выступление она требует отрубленную голову Иоканаана на блюде и после гневного монолога целует мертвые губы, которые больше не могут ее проклинать.

Музыкальным руководителем  постановки выступил  Валерий Гергиев. Фото: © Michal Dolezal/Ctk Via Zuma press/TASS

На британской карикатуре из Evening Standart 1910 года была изображена танцовщица в легкой накидке, пляшущая вокруг пирога: «Цензор запретил показывать на сцене голову Иоанна Крестителя, поэтому Мадам Акт танцевала вокруг сливового пудинга»

Пьеса была шокирующей — в Англии ее постановки были запрещены почти на 40 лет. Российскую премьеру в 1908 году отменили: генеральную репетицию спектакля Николая Евреинова сорвал крайне правый депутат Госдумы Владимир Пуришкевич. Сейчас его помнят в первую очередь как убийцу Распутина, а в глазах современников это был не лишенный артистизма скандалист с черносотенными взглядами, вроде Виталия Милонова. Не вынеся сцены танца семи покрывал, Пуришкевич вскочил и принялся возмущаться — доколе, дескать, смотреть нам на эту мерзость, — добавив пару слов про масонский заговор. Однако в Германии пьеса шла на нескольких сценах. К моменту, когда Штраус увидел «Саломею» в Берлине, он уже прочитал пьесу, а увидев на сцене, — взялся за написание музыкальной драмы (ее ждала та же слава: скажем, императорские цензоры запретили Густаву Малеру постановку в Венской придворной опере). Композитор не заказывал специального либретто, использовал текст Уайльда: получилось очень литературное произведение, где текст ничуть не менее важен, чем музыка. Уайльдовская литература сама по себе совершенно оперная, «Саломея» была драмой для пения, и Штраус нашел для нее идеальное музыкальное воплощение.

Для Марата Гацалова, бывшего  худрука Новой сцены Александринки,  «Саломея» стала дебютом  в музыкальном театре. Фото: Юрий Мартьянов/Коммерсантъ


 

Немного нервно

Идеальное в этом случае — не значит наиболее мелодичное. Наоборот: эта музыка под стать пьесе — скандальная, пестрая, неудобная. Диссонансы, хроматическая гармония, арии, больше похожие на протяжную, эмоциональную речь, нервическую, слишком акцентированную. Штраус добавил к уайльдовской пьесе недостающие элементы, и она превратилась в абсолютное воплощение авангарда. Густав Малер назвал ее величайшим произведением своей эпохи, критики-современники сравнивали «Саломею» с вагнеровскими произведениями — например, Эрнст Дечи назвал оперу Штрауса «самым сатанинским и художественным из всего, что случалось на немецкой сцене». Уже тогда было очевидно: это не Вагнер и не Малер, не романтизм и не музыкальный театр. Штраус раздвинул границы драмы и музыки, сюжета и повествования, слова и мелодии. «Саломея» была своеобразным фальстартом XX века — она как кинематографический трейлер показала, как будет жить громкое искусство в новые времена: его будут встречать шиканьем, зрители будут падать в обморок, а газетчики придумывать хлесткие заголовки.

На британской карикатуре из Evening Standart 1910 года, например, была изображена танцовщица в легкой накидке, пляшущая вокруг пирога: «Цензор запретил показывать на сцене голову Иоанна Крестителя, поэтому Мадам Акт танцевала вокруг сливового пудинга». В Америке, где премьеру отменили под давлением религиозных организаций, газетчики предлагали сдавать каждое из семи покрывал как рекламную площадку, чтобы протащить постановку как маркетинговую кампанию.

В постановке драматического режиссера Гацалова слова, обычно играющие в опере второстепенную роль, выходят на первый план — даже визуально. Фото: Наташа Разина/Государственный академический Мариинский театр

Штраус заработал на «Саломее» не только символический капитал — на гонорар композитор построил себе загородную виллу в Гармише, где и прожил бóльшую часть жизни. «Саломея» стала классикой, но налет эпатажа не утратила. Это редкий авангард, остающийся радикальным и постоянно меняющий содержание. Феминистки увидят в ней собственный манифест, женоненавистники — свой. Расисты одобрят образ араба-фанатика, антифашисты найдут его ярким и одухотворенным. Верующих оскорбит образ Иоканаана. Всех и каждого — иудеи, терзающие пророка. И особенно остро библейский сюжет мог бы прозвучать в сегодняшней России с ее чувствительными верующими.

Слово пастыря

В последние годы опера каким-то образом превратилась в России в важнейшее из искусств, острое высказывание на злобу дня — особенно опера на религиозные сюжеты. Вагнеровский «Тангейзер», поставленный в Новосибирском театре оперы и балета в 2014 году, стал поводом для судебного процесса — режиссера Тимофея Кулябина обвинили в «оскорблении чувств верующих». Когда в 2010 году в петербургском Михайловском театре поставили классическую оперу Фроманталя Галеви «Иудейка», критики напомнили, что устоявшееся русское название — «Жидовка», а против постановки единым фронтом выступили еврейские общины и православные хоругвеносцы. Так что от «Саломеи» в Мариинском, едва ли не единственной большой премьеры на весь сезон, ждали многого. Однако оказалось, что можно никого не оскорбить. Сделать такую «Саломею», чтобы и арабы были сыты, и евреи целы, и феминистки довольны, и православные активисты подремали под раскаты духовых.

Сопрано Елена Стихина спела партию Саломеи впервые и с большим успехом. Фото: Наташа Разина/Государственный академический Мариинский театр

Художник Моника Пормале размещает действие в суровой черно-белой коробке сцены, где иных цветов нет. Хор, весь в белом, толпится на аван-сцене, за ними возвышается черный баритон: Иоканаан среди придворных Ирода, свой среди чужих. Из движущихся световых кубов, внутри которых томятся хор и миманс, складывается то колодец, то дворец Ирода. Для буйной, пестрой, истеричной оперы Марат Гацалов выбрал эффектный минимализм. Тут все ясно и иллюстративно: черно-белая гамма сменяется красной, когда рубят головы. «Саломея» драматического режиссера Гацалова проходит под слоганом «Назад, к Уайльду»: это в большей степени драма слов, чем звуков. Даже единственный зрелищный элемент спектакля — слово «сон», складывающееся из белых коробов.

В том же духе радикального минимализма Гацалов лишил свою «Саломею» двух самых знаменитых сцен. Во-первых, исчез танец семи покрывал, знаменитый стриптиз. Его заменяет видео — камера блуждает по телу натурщицы, на которую, в свою очередь, проецируются формулы, виды нацистских парадов, бомбежки, горящие деревни: страшные картины XX века, на пороге которого писал свою оперу Штраус. Как говорит режиссер во всех интервью, он поставил «историю не про блудницу, святого пророка и нездоровую страсть, а о столкновении больших идей, которые меняют мир». Соответственно, нет здесь и отрубленной головы Иоканаана, и поцелуя в посиневшие губы: свой страстный финальный монолог Саломея обращает прямиком в зал, что-то вроде классического гоголевского: «Чему смеетесь? Над собою смеетесь!» (неожиданный ход для самого некамерного из искусств).

Бегущая строка

На первый план в мариинской «Саломее» не выходит ни один из заложенных Штраусом скандальных пластов. Стержнем постановки оказываются слова и идеи, которые герои постулируют, зритель волей-неволей отрывается от сцены и внимательно читает бегущую строку. В произведении Уайльда вскрывается новый смысл: оно становится похоже на пьесу абсурда или ленту Facebook. Никто никого не слышит, каждый ведет свою линию. Саломея жаждет поцелуев, белой кожи и красных губ. Иоканаан витийствует. Иродиада злодействует. Ирод мучается. На этом строится публицистический пафос постановки: мы живем в ирреальном мире, где правят идеи, мы делим мир на черное и белое, а это всегда кончается кровью.

Ставь Гацалов таким образом любую другую оперу — от «Волшебной флейты» до «Детей Розенталя» — было бы неожиданное режиссерское решение. Было бы заострение, актуализация, разговор о неудобном. Но в случае с «Саломеей» выходит казус: материал гораздо смелее прочтения. Эротизм, антиклерикальность, политический пафос Гацалов своей режиссурой сводит к соцсети, вразнобой бубнящей — кто про похоть, кто про религиозный экстаз, кто про жажду власти.

Ставь Гацалов таким образом любую другую оперу — от «Волшебной флейты» до «Детей Розенталя» — было бы неожиданное режиссерское решение. Было бы заострение, актуализация, разговор о неудобном. Но в случае с «Саломеей» выходит казус: материал гораздо смелее прочтения

Радикальное и актуальное высказывание — а здесь определенно на него есть замах — возможно только на радикальном и актуальном же языке. Невозможно говорить об интимном интонациями партсъезда, о живом — используя канцеляризмы. Новому разговору нужен новояз. Такой, как истеричная музыка Штрауса, преувеличенная драматургия и избыточная речь Уайльда. (Понятно, почему о главном сейчас говорит прежде всего акционизм: не потому что он стал важнейшим из искусств, просто он самый молодой, гибкий, его знаковая система не сформировалась. Какой бы акция ни была — она будет непонятной, раздражающей, заставит зрителя задуматься.) Музыка Штрауса за 100 лет и после множества трактовок так и не стала легкой для восприятия, а пьеса Уайльда даже приобрела в своей эпатажности — мало того что она про похоть, так еще и написана невыносимо вычурным языком. Гацаловский спектакль, из которого в духе времени изъята вся чувственность, — то, что случилось бы, существуй в 1905 году Facebook. Если бы вместо того, чтобы сочинять оперу, Штраус просто написал статус о том, как всем нам тяжело живется и как надо жить дружно. Под таким грех не поставить «лайк» и забыть — завтра об этом напишут снова. Радикальные высказывания — те рождаются куда реже.


×
Мы используем cookie-файлы, для сбора статистики. Отключение cookie-файлов может привести к неполадкам в работе сайта.
Продолжая пользоваться сайтом без изменения настроек, вы даете согласие на использование ваших cookie-файлов.