Этим вопросом задается Шекспир в своей великой пьесе «Макбет». Что есть власть? Почему люди подчиняются властителям? В чем манок власти и в чем опасность для суверена — эта тема стала предметом обсуждения в клубе The New Times после просмотра документального фильма Владимира Познера «Шекспир. Предостережение королям».

В дискуссии участвовали профессор НИУ ВШЭ, политолог Николай Петров, тележурналист Владимир Познер и редактор отдела политики журнала Иван Давыдов. Вела дискуссию главный редактор NT Евгения Альбац

Так в чем все-таки предостережение Шекспира королям?

Владимир Познер: Что они могут и, скорее всего, лишатся головы. В прямом или в переносном смысле. Потому что власть отвратительна — Шекспир в ней не видит ничего хорошего. Хотя он понимает, почему власть привлекает, но предостерегает: вас ждет эшафот, тяжелая смерть, казнь. Либо эта казнь будет физической, либо эта казнь будет в памяти людской о вас, говорит Шекспир, — вы, властитель, так или иначе плохо кончите .

Но ведь это неправда — исторически неправда. ХХ век по количеству загубленных человеческих жизней превзошел все остальные. Но Сталин умер в своей постели, Мао Цзэдун — тоже, и Пол Пот, и все северокорейские лидеры, и Фидель Кастро, который сделал из своего «острова свободы» тюрьму. Это не призыв к справедливости в отношении тиранов и душегубов, это констатация факта.

Познер: Не согласен. Я много читал про Сталина: как он умирал, я думаю, я бы так не хотел. И у меня есть основания считать, что он жил в аду последние свои годы, не говоря о том, что, может, его и убили. А вы видели лицо Кастро незадолго до смерти? Это лицо человека абсолютно замученного и измученного. Шекспир-то, ведь он не прямолинейный человек… Я недаром использовал слово предостережение, а не предупреждение: конечно, Шекспир не имел в виду, что всех повесят или всем отрубят головы, он имел в виду и то, что происходит с душой человека, когда он остается один на один с самим собой, когда он уже старый, когда он оглядывается назад…

Владимир Познер: «Власть отвратительна, и Шекспир предостерегает: вас ждет эшафот, тяжелая смерть, казнь. Либо эта казнь будет физической, либо эта казнь будет в памяти людской о вас»

Вы действительно думаете, что тираны мучаются от содеянного ими?

Познер: Я думаю, что это люди несчастные.

Поэт и Царь

Николай Петров: Я бы взглянул на проблему чуть иначе, отталкиваясь от фильма, за который я очень благодарен Владимиру Владимировичу. Я бы взглянул и на царя — раз мы в России, — и на поэта, как на людей, в сходной степени обладающих властью. В одном случае это власть по праву рождения или благоприобретенная, в другом случае — по праву таланта. И та и другая — власть. Человек, который обладает властью, неважно, почему она ему досталась, он держит в руках очень опасное сокровище. И за обладание этим сокровищем платят все. Шекспир, допустим, нет. Но вспомните Мольера, Пушкина — те люди, которые обладали реальной властью и которые могли быть опасны царям, они тоже ходили по лезвию бритвы.

Иван Давыдов: Один из лейтмотивов фильма: Шекспир говорил о настоящем через прошлое, говорил не от себя, говорил от имени шутов или умерших королей.

Ровно этот же метод в советское время использовали и такие писатели, как, например, Юрий Тынянов, для которого исторический материал был способом разговора о сегодняшнем дне. Это никого не спасало…

Познер: Спасало. Вот вам пример замечательного советского драматурга, которого не преследовали и не арестовывали, пьесы которого — «Голый король», «Дракон» — ставились, — Евгений Шварц. Когда я первый раз прочитал «Дракона» — короткостриженный в военной форме Дракоша, старик Дракоша… Как? И ничего. Нет, это кое-кого, конечно, спасло. Или Сервантес: в прошлом году было 400 лет со смерти и Шекспира, и Сервантеса. «Дон Кихот»… Я спрашиваю людей: вы читали? Конечно! Я говорю, вы помните сцену, где Дон Кихот залезает в курятник? Конечно! Я говорю, такой сцены нет. Потому что очень мало кто читал эти 900 страниц убористого текста, гениальнейшего, конечно, текста. Как он начинается? Сервантес рассказывает о том, что на базаре покупал что-то и вдруг увидел какие-то листы старые, написанные на арабском. Он купил эти листы и стал переводить. И оказалось, что это рассказ о каком-то идальго, который, оказывается, сумасшедший. С самого начала он говорит: он безумец, потому что он сошел с ума на романах о странствующих рыцарях. Поэтому все, что он говорит, этот идальго, — не обращайте внимания, он «кукушник». И это его спасло, потому что то, что говорит Дон Кихот, — за это Сервантеса в его Испании XVI–XVII века повесили бы много раз. А возвращаясь в наше время — братья Стругацкие? В их книгах вообще все (про советскую власть) было написано. И ничего.

Иван Давыдов: «Игра во власть — это такая игра, в которой наипросвещеннейший диктатор с очень большой долей вероятности рано или поздно окажется людоедом»

Для получения доступа к полной версии статьи Войдите

Читайте также:

Подписаться