В России вышел «Шум времени» — роман о Дмитрии Шостаковиче, написанный выдающимся британским писателем Джулианом Барнсом

В «Шуме времени» мы встречаем Шостаковича трижды — в третий раз уже на склоне лет, примерно таким, 1 марта 1968 года

Шум времени» — последний на сегодня роман Джулиана Барнса, великого английского романиста, который умудрился всю свою литературную жизнь пройти без единой проходной книги. От первых детективных рассказов, напечатанных под псевдонимом Дэн Кавана, «позаимствованном» из фамилии жены писателя, литературного агента Пэт Кавана, до романа «Предчувствие конца», написанного после скоропостижной смерти Кавана и принесшего, наконец, Барнсу долгожданную Букеровскую премию (казалось, он иронически не получит ее никогда, как Филип Рот — Нобелевку) — все тексты выстраиваются в единую линию: о жизни художника, о жизни искусства и неизбежной смерти первого — но, возможно, не второго.

Суд перед финалом

Если уж говорить о смерти, жизнь Дмитрия Шостаковича, музыка которого всегда была несколько завязана на пафосе финала, кажется вполне барнсовским выбором для сюжета очередного романа. Это жизнь, в которой обстоятельства места и времени имели чуть ли не большее значение, чем сама линия житейских событий. Какой шум времени имеется здесь в виду? Мандельштамовский ли гул, в котором слились воедино все голоса современности? Сама ли музыка Шостаковича, превратившаяся в звучании эпохи лишь в один из фоновых шумов? Или время представлено здесь как бульдозер, против которого человек бессилен? Эти загадки у Барнса входят в условие изначальной задачи, но достаточно хорошо знать писателя и немного любить его, чтобы понимать: и разгадки обязательно найдутся. В конце концов, он из тех авторов, у которых все устроено по-умному. Всякое замечание здесь к месту, любой важный образ появляется несколько раз, каждая метафора обладает силой гвоздя.

В любом романе Барнса, в первую очередь в знаменитой «Истории мира в 10 1/2 главах», постмодернизм становился способом победить разобщенное время, а ирония — способом бороться с грустью от того, с какой неизбежностью все, что ты любишь и ценишь, уходит в прошлое. Постмодернизм обещал некоторую толику бессмертия: будто прошлое можно взять, раскроить и сшить заново, как какого-нибудь голема. И разве что в романе «Предчувствие конца», пронзительно автобиографичном, Барнс наконец признает, что ирония не помогает пережить смерть любимых, — свое утешение скорбящий может найти только в культуре.

После такого признания выходит роман «Шум времени», роман о Дмитрии Шостаковиче, укорененный в советских тридцатых. Можно, конечно, с настороженностью отнестись к англичанину, заигрывающему с самым болезненным периодом русской культуры, ведь если и сами мы о нем, считай, не пишем, ну что он-то может знать? Оказывается, довольно много. В свое время Барнс изучал русский и каким-то образом выучил, что «русское» живет в речи, — это пословицы, приговорки, расхожие выражения и цитаты из Пушкина, которые в контексте эпохи неизбежно соседствуют с цитатами из Сталина: лес рубят — щепки летят.

Стараниями Барнса и его русского переводчика Елены Петровой русский текст звучит здесь как родной, и это неизбежно создает чувство глубокого узнавания. Впрочем, есть тут цитаты и неязыковые. Шостакович в начале романа стоит у лифта в ожидании ареста после разгромной статьи в «Правде». Эта позиция человека, обреченного постоянно взвешивать себя, свое прошлое и настоящее на весах перед — возможно — последним судом, тоже знакома русскому читателю. Все три раза, когда мы встречаем Шостаковича, представленного читателю только во внутреннем монологе, он судит себя. Сначала перед лицом возможной смерти в 1930-х, после своей «моральной» смерти в 1940-х и незадолго до своей физической смерти в 1970-х. Неприятно и неминуемо герой, очищенный от музыки, не способный призвать творчество на свою защиту перед своим собственным судом, оказывается так же ничтожен, как каждый из нас.

Для получения доступа к полной версии статьи Войдите

Читайте также:

Подписаться