«Дракон» Константина Богомолова прощается с иллюзиями

Дракон (Игорь Верник) и его кровавая  среда обитания  (художник-сценограф Лариса Ломакина). Фото: Елена Никитченко/ТАСС

Все смешалось в русском театральном мире: идеалист и романтик Марк Захаров ставит мрачного Владимира Сорокина, мизантроп и скептик Константин Богомолов берет в соавторы советского сказочника Евгения Шварца. В спектакле Ленкома герои «Дня опричника», вопреки замыслу автора, спасают свои души и бегут из ада в рай, мхатовский «Дракон» пылает всепожирающим огнем, в котором заживо сгорают все наши мечты и надежды. Константин Богомолов и ранее не отличался оптимизмом, однако сказка, написанная им поверх пьесы Шварца, стала настоящим кошмаром, от которого можно и задохнуться.

Пятьсот вечеров

Знакомые персонажи известной сказки вроде бы все на месте: прекрасный белокурый Ланцелот (блестящий дебют молодого актера Кирилла Власова, запомните это имя!), тоненькая жертвенная Эльза (Надежда Калеганова), обаятельный хитрый старикан Бургомистр (Олег Табаков), лицемерный карьерист Генрих (Павел Табаков) и, конечно, товарищ Дракон в пиджаке и с грозными брежневскими бровями (Игорь Верник). Они ходят по типичной советской квартире, мимо шкафов и кроватей, садятся за обычный кухонный стол, где-то в углу шипит неизменно включенный телевизор. Ланцелот с гитарой за плечами — черный джемпер, белый воротничок рубашки, шляпа на затылке. Культурные коды нации работают бесперебойно: «Пять вечеров»! — громко подумала публика в зале, и тут же на экране зажглась надпись: «Вечер первый».

Казнь трехглавого врага — послание в XXI век. Фото: Галина Фесенко

Режиссер играет с нашими рефлексами насмешливо, наугад нажимая разные регистры коллективной памяти, и лампочки нашего сознания включаются, как сигнальные маячки

Режиссер играет с нашими рефлексами насмешливо, наугад нажимая разные регистры коллективной памяти, и лампочки нашего сознания включаются, как сигнальные маячки (как мигалка на инвалидном кресле дряхлого Бургомистра). Мы — как те пионеры счастливых тридцатых, что по свистку переворачиваются со спины на живот, жарясь на крымском солнце (хроника сокрушительного безмозглого счастья вмонтирована маленьким немым квадратиком экрана в огромную стену). Вжик! — и сосны Урусевского крутятся в бешеной карусели над умирающим Борисом, и сам он несется вверх по лестнице в последнее предсмертное видение («Летят журавли»). Вжик! — и дождь покрывает московский асфальт прозрачной свежестью оттепели, и девочка с босоножками в руках убегает от зонта, и мальчик кружит вокруг нее на велосипеде («Я шагаю по Москве»). Вжик! — суровый голос Нины Ургант напоминает, что птицы не поют и деревья не растут (фонограмма из «Белорусского вокзала»). Вжик! — грассирующий Симонов выводит сакральное «Жди меня, и я вернусь, только очень жди». Вжик! — «Губы окаянные» мягким тембром Никитина, озвучивавшим поющего Любшина («Пять вечеров»).

Сколько вечеров хранит наша память? Пять? Пятьсот? Пять тысяч? Где начинается и где кончается этот век, вместивший в себя не сто лет, а сто столетий — изменивших человеческий облик до неузнаваемости, до отторжения, до тьмы?

Казнь трехглавого врага — послание в XXI век. Елена Никитченко/ТАСС

Для получения доступа к полной версии статьи Войдите

Читайте также:

Подписаться